По заслугам и честь

По заслугам и честь

В нашем дворе долгое время жила пожилая женщина. Я, если честно, даже не знаю, сколько ей было лет. На моей памяти она была какой-то вечной старухой — и когда мне было пять, и когда я вышла замуж. Совсем не менялась. Называли ее все просто бабой Клавой. Ни ее отчества, ни фамилии, похоже, никто не знал. Да она особо ни с кем и не общалась — тихая, забитая, вечно сгорбленная, она появлялась во дворе среди люден крайне редко, чаще предпочитала прямо из подъезда шмыгнуть, как мышка, к гаражам, за которыми шумела улица. Это была маленькая, очень худая и морщинистая бабка.

Все ей сочувствовали, так как жила она с двумя дармоедами-сыновьями, которые грабили мать, пропивая ее крошечную пенсию. Эти два пьяницы нигде на моей памяти не работали, разве что помогали разгрузить привезенный товар в соседнем винном магазине. Ну, ясно, за расплату водкой. Почему они не работали — не знаю. Видимо, справки у них какие-то были. Тогда за тунеядство еще сажали. Но этих здоровенных остолопов наш участковый не трогал, вмешивался лишь, когда они затевали драку меж собой или с кем-то из соседей. Прибывший наряд запихивал разбуянившихся сыновей бабы Клавы в уазик с зарешеченными окнами и отвозил в отделение. Впрочем, держали их там недолго — утром следующего дня два брата, заправившись спозаранку горячительным, снова оглашали двор мерзкими своими воплями.

«0-хо-хо, тяжелая жизнь у Клавдии, — вздыхала моя бабушка, глядя из окна кухни на старуху, идущую через двор в свой подъезд. — Никому бы не пожелала такой судьбы. Муж всю жизнь бил, пил, оскорблял… Пока не сдох. Дети в отца пошли: алкаши и тунеядцы. Я бы удавилась на ее месте. Ох, не дай бог никому такой судьбы… Главное, не пойму — за что ей такой позор и мучения? Она кажется, из детдомовских, всю жизнь работала. Сперва на железной дороге шпалы ворочала, потом на заводе в кислотном цеху. Трудяга… Да и баба добрая, безотказная. Чем сможет, всегда поможет. И на тебе — на старости лет к немощи и болезням еще и такая беда — два грабителя бессовестных! Нелюди, настоящие нелюди! Хоть бы их посадили. Ну хоть на парочку лет! Клавке бы отдых небольшой…»

Бабушка, а потом мама частенько подкармливали бедную старуху; то борща ей баночку нальют, то картошки отнесут сумку или огурцов банку с дачи привезут. Баба Клава каждый раз отнекивалась и пыталась отказаться от помощи, но потом брала, крестясь и обещая благодетелям воздаяние за доброту на том свете… Я как-то видела, как несчастная старуха торопливо поглощает принесенную мамой еду прямо в подъезде, опасаясь, видно, что сыночки отберут пищу, обильно поливая слезами чужой кусок… Она вызывала жалость, и изумление: как же можно так жить?! В день, когда ей приносили пенсию, оба сына вились во круг матери как коршуны. Буквально вырывая у нее из рук деньги, они оставляли бедной женщине жалкие гроши, ругая на чем свет стоит свою кормилицу за то, что не смогла обеспечить им безбедную жизнь! Я, слушая их, покрывалась испариной от злости — вот убила бы этих мерзавцев, честное слово!

— Ну дайте побольше, сыночки, я же с голоду помру! — просила алкашей старая женщина.

— Не помрешь, мы видели — тебя весь дом кормит. Как ты еще не лопнула! Ну а если что, на помойке пожрешь. А вообще, и сдохнешь, никто не заплачет — зажилась!

Два скота бегом бежали в местный магазин за очередной бутылкой, а мать плакала от бессилия. Надо ли говорить, что из дому братья-алкаши давно все вынесли и пропили, впрочем, многого там и не было — их папенька в этом пособил отпрыскам. Летом и зимой баба Клава ходила в одной и той же стеганой жилетке. Она даже спала в ней, словно опасаясь, что, стоит лишь снять одежку, сыночки-кровиночки тут же продадут последнюю тряпку матери. Впрочем, никто бы, разумеется, на такой наряд не позарился… Иногда я спрашивала у бабушки и мамы, почему дети бабы Клавы выросли такими жестокими и бессердечными людьми. Те не могли найти вразумительного ответа. Ну, понятно: отец алкашом был, дурной пример все детство перед глазами. Но это же не повод оскотиниться следом за папенькой. В моем классе у многих отцы пили. В особенности у Пашки Ермакова. Этот деятель умудрялся пропивать даже школьные учебники сына да еще и бил домашних. Часто Пашка приходил на уроки с синяками — молчаливый, раздраженный. Нам, одноклассникам и учителям, конечно, приходилось прилагать немало усилий, чтобы Павлик не заперся в себе, не ожесточился. И похоже, нам это удалось. Теперь Павел Андреевич не последний человек в крупной строительной фирме: купил матери дом, себе особняк построил, воспитывает двух девчушек и не пьет — совсем не пьет. Уж сколько раз собирались классом — ни разу вина даже не пригубил. Вот как бывает. Увы, у бабы Клавы, вернее, у ее сыновей вышло все наоборот. «Господи, за что же мне это все!» — вздыхала частенько баба Клава, сидя изредка на лавочке у подъезда. Это означало, что дома у нее опять дым коромыслом, а старую мать выгнали, чтобы не мешала веселью. Она так могла сидеть до самой ночи, а то и до утра. Однажды мама звала старушку к нам ночевать, но та категорически отказалась идти — так и сидела на лавочке. Потом, видимо, ушла греться в подъезд. Я часто видела, что Клавдия и по ночам сидит во дворе, значит, сыночки еще не угомонились. И бабку в дом не пускают… Потом, когда они засыпали мертвецким сном, старуха пробиралась на свой матрас в углу кухни, где ей велено было спать, чтобы не стеснять сыновей.

Читайте также:  Ссора домовых

Как-то раз после очередной осенней ночи, проведенной на улице, наша баба Клава тяжело заболела. Воспользовавшись слабым здоровьем вечно голодной старухи, пневмония развернулась в полную силу. Бабку забрала скорая, и на пару недель поселили ее в больнице. Кажется, ей там даже нравилось: она питалась три раза в день и могла не бояться побоев. «Мне здесь хорошо, не беспокойся», — сказала баба Клава моей матери, когда та принесла ей гостинцев: конфет и апельсинов. Но через две недели Клаву выписали домой, и я наблюдала, как старуха полдня кружила вокруг гаражей во дворе, боясь зайти в квартиру. А потом я слышала, как с ее этажа донеслось:

— Отдохнула, старая сволочь! А мы тут с голоду дохнем! Иди жрать готовь!

Так встретили мамашу ласковые сынки. Вскоре после этого бабку нашли мертвой в квартире — соседи не видели ее пару дней и забеспокоились. Милиция, вызванная моей мамой, пожимала плечами: ничего, мол, подозрительного. Никаких признаков насильственной смерти. Ну, померла бабка, так возраст все же… Но мы все были уверены, что это ее сыновья постарались: много ли старухе надо?! Однако никакого следствия не было — кому охота связываться с таким контингентом. Допросили, конечно, двух этих упырей. Они, понятное дело, а один голос сказали, что спали, когда мать преставилась. А что поутру не обратили внимания на то, что старуха лежит без движения, — так это, извините, ненаказуемо. Лежит себе и лежит — она, мол, и раньше так лежала.

Похоронили мы бабку на собранные двором деньги — сыновья на время этих хлопот куда-то исчезли: спрятались, видать, чтобы с них денег не потребовали. Их и на кладбище не было. Даже на поминки не пришли, хотя, думаю, выпить задарма очень им хотелось. Но не в этом дело — иного поведения от двух этих моральных уродов никто и не ждал. Через неделю после похорон я собственными глазами вижу покойницу у подъезда: сидит она на лавочке, как всегда, я даже не успела испугаться. Хлоп-хлоп глазами — никого и нет. Ну, думаю, заработалась — я как раз тогда на трех работах вкалывала. Муж у меня болел, а детей-то кормить нужно. В другой раз баба Клава мне в подъезде показалась: идет, шаркая подошвами, на свой этаж. Как ни в чем не бывало мне кивнула: «Здравствуй, дочка».

— А ты чего тут, баба Клава? — от неожиданности выпалила я.

— Да за Мишей пришла, — ответила та и исчезла. Буквально на следующий день мы узнали о кончине ее младшенького сынка — Михаила. Упал пьяный на нашей малюсенькой речке в полынью да и утонул. Ну, старший, ясное дело, пил неделю… Потом стал всем предлагать комнату в его двушке купить — мол, куда мне столько места! Но охотников с ним поселиться не нашлось, хотя предлагал он квадратные метры чуть ли не по цене бутылки, Даже наш дворник, который в подвале ютился, на эту жилплощадь не позарился.

В следующий раз увидала я бабку, покойницу через пару месяцем уже в начале весны. Она ходила под окнами своей квартиры и что-то бормотала. Я даже не удивилась:

— Баба Клава, ты за Колей?

— За Колей, дочка, за Колей, — Клава кивнула мне дружески и снова растворилась в воздухе. Наверное, при встрече с призраком полагается орать на всю округу от ужаса, но я уже не боялась. Я даже считала это справедливым: хоть после смерти забитая старуха воздает сыновьям-кровопийцам по заслугам! На следующий день не стало старшего сына старухи. Нашли его рядом с городом в лесополосе. Повесился. Главное — высоко очень висел. Как он смог туда забраться без лестницы — никто не пенял. Была и еще одна странность. Мне потом одноклассник, который в милиции служил, рассказывал. Возле той березы снег лежал. Так вот, следов Николая подле дерева не обнаружили, Были другие — маленькие, словно детские, а может старушечьи. Следствие это обстоятельство так и не смогло объяснить. А мы все — соседи бабы Клавы по дому — решили так: наша старушка забрала на тот свет своих непутевых сыновей, потому что и материнское сердце бесконечно терпеть обиды не может! Хотя — я теперь уж думаю — не из мести она сыновей на тот свет прибрала. А из жалости. Не могла больше смотреть на это скотство. Она же их, несмотря ни на что, маленькими помнила — хорошими, добрыми и ласковыми. Такими, какими никто из нашего дома их не видел. Я часто вспоминаю бабу Клаву и ее сыновей и думаю: может, теперь у них все наконец хорошо. Очень хочется в это верить.

Похожие статьи